Что такое психологическое здоровье? Это первый и самый главный вопрос, который я должен задать себе, как психолог. Я не просто так называю этот вопрос главным, поскольку ответ на него определяет и обуславливает всю психотерапию и моё поведение по отношению к человеку, который обратиться ко мне за помощью. Признаём мы это или нет, любое психотерапевтическое направление мотивируется (или по крайней мере должно мотивироваться) оздоровлением пациента. В сущности психотерапия и есть ответ на вопрос психологического здоровья. В этом смысле сами по себе психотерапевтические действия, всевозможные методы и техники вторичны по отношению к философии психологического здоровья, которую осознанно или не вполне осознанно исповедуют те или иные школы психологии.

Однако мы имеем дело с любопытным парадоксом. Как правило, мы (в первую очередь я подразумеваю психологов, а уже во вторую всех тех, кто активно пользуется плодами психологической науки) действуем так, будто ответ на вопрос психологического здоровья уже известен и дело осталось за малым - используя те или иные приёмы перевести этот очевидный ответ в практическое измерение, то есть сделаться здоровыми. Мы таким образом превращаем психотерапию в исключительно механический процесс, а себя в механизмы, по отношению к которым нужно использовать скорее технический, нежели человеческий подход.

Откровенно говоря, современная психотерапия глубоко пропитана духом техногенности (влияние эйфории технического прогресса и её не обошло стороной, созданная для сохранения человеческого в человеке она, судя по всему, постепенно забывает для чего была создана и лишается своей родословной), когда психологические проблемы человека воспринимаются, как сбой в системе программного обеспечения, требующий для его устранения поверхностной «цифровой» отладки.

Любопытно и то, что сам человек с радостью и даже с некоторым облегчением готов отказаться от человеческого статуса в угоду тому упрощению, которое приходит вместе с редуцированием себя до статуса механизма. Другими словами, воспринимать себя механизмом значительно проще, чем воспринимать себя человеком. Механизм можно отладить, но что делать с собой, как с человеком, неизвестно. Эта решительная готовность распрощаться со своей человечностью очевидным образом обнаруживает себя в грандиозной увлечённости современного человека искусственным интеллектом. Значительная часть населения буквально в течение нескольких недель с момента запуска приобщилась к использованию всевозможных нейросетей не только для решения технических задач, но и для разрешения тех затруднений, которые мы привыкли называть психологическими проблемами. Эта реактивная увлечённость, разумеется, показала нам сильную незамеченную раннее потребность человека в самоупрощении, которая в подходящих обстоятельствах нашла свой выход.

Для того, чтобы верить в возможность замены психолога нейросетями, необходимо воспринимать себя механизмом, которому требуется конкретное, быстрое, алгоритмичное, техническое по своему содержанию решение. Иными словами, нужно не догадываться о существовании внутри себя сложного человеческого измерения, не поддающегося законам мира машин. Нужно быть слепым по отношению к себе.

*К тому моменту, когда я пишу эти строки мы уже можем сделать вывод об отсутствии эффективности искусственного интеллекта в том, что касается решения проблем человеческого существования. Это было очевидно, поскольку машина не может дотянуться до человеческого (а человек, как мы выяснили, этого не хочет, желая, подобно страусу, спрятать голову в песок, надеясь, что проблем человеческого существования можно избежать). Можно предположить, что многие люди, пользуясь искусственным интеллектом, смогут ощутить эффект симптоматического облегчения, который после разоблачения вновь оставит человека с его человеческими проблемами, которые теперь однако станут ещё острее. К сожалению, то, что беспокоит человека по причине того, что он человек, продолжит его беспокоить даже если он сам не способен воспринимать себя человеком.

Быть человеком сложно. Мы неосознанно хотим сбросить с себя это бремя, избавить себя от этой участи. Быть человеком можно только научившись им быть*, однако для этого потребуется гораздо большее, чем очевидные, простые, готовые решения.

*Тому как быть человеком и будут посвящены все дальнейшие размышления, ведь фактически разговор о психологическом здоровье - это и есть разговор о психологическом здоровье человека и именно поэтому, наверное, этот разговор так сложен.

Некоторые стремятся избежать человеческой участи, регрессируя до состояния животных, остальные, для кого такой регресс не представляется возможным, неосознанно упрощают и механизируют себя. Последним помогает в этом так называемый научный прогресс и безлимитный доступ в интернет.

Современный человек гордится своей образованностью, которая в сущности является псевдообразованностью и своей эрудированностью, которая в сущности является суммой совершенно поверхностных и обрывочных знаний, лежащих, как на витрине, и конкурирующих за право обладания его вниманием. Важно отметить, что эти знания о человеке тоже, как правило, обращаются с ним, как с технической проблемой. Более того, эти знания продаются, а значит в основе их производства лежит потребность соблазнения покупателя, а не потребность в объективности. Современный человек думает, что знает, поскольку потребляет - именно потребляет - огромное количество информации, тогда как подлинное знание есть результат усилий, да ещё и усилий собственных. Между потреблением и созиданием знания есть существенная разница. Более того, иллюзия знания прекращает поиск: зачем искать то, что уже якобы известно? Речь идёт скорее об информированности. То есть современный человек информирован, но не знает. Пожалуй, мы не сможем в полной мере оценить силу губительного влияния какое оказывает на человека эта возможность быть информированным, которая изначально казалась абсолютным благом.

Мне бы также хотелось заострить ваше внимание на самой идее эффективности, которая очень дорога современному человеку. Требование эффективности стало одним из важнейших требований человека к самому себе. И вместе с эффективностью в бизнесе, в родительстве, в отношениях (что очень механистично само по себе) он требует эффективности и в психотерапии. Современный пользователь психологических услуг (а именно пользователем, потребителем он и является, несмотря на то, что психотерапия вообще не должна рассматриваться в контексте товарно-рыночных отношений) выбирает психолога, как вещь, как товар со своими определёнными пользовательскими характеристиками. А сама психотерапия воспринимается, как услуга по удовлетворению запроса покупателя на лучшую жизнь.

Психологи тоже лежат на витрине, каждый старается придать себе подходящий товарный вид. Он - не человек, он - антивирусное программное обеспечение, которое должно истребить «цифровые вирусы» - дефекты психологического здоровья - «в техническом внутреннем мире» клиента. Психотерапия больше не является взаимоотношениями человека с человеком. Психолог вынужден продавать себя, а значит пускай не вполне осознанно, но всё же воспринимать себя товаром, а потенциального пациента - источником дохода, от которого его жизнь зависит. А следовательно, психологу необходимо быть «рыночным войном», то есть тем, кто раз за разом выигрывает конкурентную борьбу. Однако, чтобы выиграть конкурентную борьбу он должен удовлетворить спрос потребителя, но этот спрос - это спрос человека, воспринимающего себя механизмом, а значит очень далёкий от соответствия истинным целям психотерапии. Поэтому в конце концов психолог занимается чем угодно, но только не психотерапией.

К сожалению, подлинная психотерапия несовместима с философией рыночной экономики, которая помимо всего прочего существует в контексте индустриального, механистического, техногенного общества. Психотерапия для того, чтобы быть плодотворной не должна регулироваться законами рынка - клиент не должен покупать у психолога психологические услуги. Вместо этого человек должен обратиться к человеку. Между ними должны установиться человеческие отношения.

Тот, кто обращается за помощью не должен быть руководим желанием извлечь потребительскую выгоду, каким-то таинственным образом соотнесённую с оплаченной стоимостью.*

*И правда, каким образом можно оценить психотерапию в финансовом эквиваленте? Фактически каждый психолог определяет стоимость своих услуг исходя из совершенно субъективной оценки своей компетентности, или исходя из «нормальной рыночной стоимости», или исходя из финансовых потребностей и уровня притязаний на роскошную жизнь. В рыночной экономике стоимость чаще определяется силой бренда, то есть побеждает тот, кто просит больше, подкрепляя свою просьбу маркетинговыми приёмами. 

Вместо этого его искренней потребностью должна стать потребность найти ответы на вопросы человеческого, то есть непосредственно своего, существования. Иными словами, несмотря на психологическую боль, от которой рефлекторно хочется избавиться как можно скорее, обратившийся к психологу должен мотивироваться в первую очередь исследовательским интересом: устранение боли станет следствием этого продуктивного исследования. Более того найденные ответы сделают его безразличным к боли, которая ещё какое-то время назад казалась главной проблемой его существования. Существование боли или её отсутствие больше не будут иметь для него значения, он вдруг осознает, что всё это время нуждался не в отсутствии боли, а в самом себе.*

*Этому вопросу мы также уделим значительное внимание в дальнейших рассуждениях, а именно тому, что психологическое здоровье не является отсутствием психологического дискомфорта, а психотерапия, в свою очередь, не является «лечением боли».

В свою очередь, психолог, к которому человек обратился, как к человеку, раскрывает в таком случае весь свой потенциал, наполненный и приводимый в движение человеческим сочувствием и соучастием. Психолог тогда не оказывает услугу тому, кто не имеет для него (и для самого себя) никакого значения. Он не отрабатывает заплаченные ему деньги, ощущая давление рыночной ответственности в удовлетворении запроса покупателя; он пытается помочь, руководимый всем человеческим, что в нём есть. И помощь его заключается не в том, чтобы избавить обратившегося к нему от боли как можно скорее, а в том, чтобы направить исследовательский интерес последнего на понимание причин этой боли и в конечном итоге вернуть ему самого себя, поскольку его боль - это не сигнал о механической поломке, а следствие невозможности быть собой.

Я бы хотел показать в ходе дальнейших рассуждений, что психологическое нездоровье в сущности является отсутствием себя у себя и невозможностью быть собой, а также хотел бы проанализировать множество заблуждений о психологическом здоровье и благополучии, которые ведут к неверным психотерапевтическим решениям.

Возвращаясь к проблеме иллюзии существования очевидного ответа на вопрос психологического здоровья мне приходится прийти к выводу, что многие психотерапевтические направления не содержат под собой хоть сколько-то определённую философию психологического здоровья в качестве фундаментальной основы для последующей деятельности. То есть они предлагают решения прежде чем задумываются о проблеме, которую в действительности необходимо решать. Мы имеем дело с увлечённостью практической стороной вопроса - всевозможными методами и техниками, как самоцелью психотерапии, которые в действительности не так важны. Это похоже на детское непреодолимое желание приступить к увлекательному занятию как можно скорее, совершенно не разобравшись в основах этого занятия. Такой спонтанный подход зачастую ведёт к нахождению интересных, оригинальных решений, однако лишается главного - фундаментальности.

К примеру, исследуя признанную современным научным сообществом когнитивно-поведенческую терапию мы не найдём глубокого, всестороннего описания психологически здорового человека. Всё, что мы обнаружим в качестве основы для всей массивной базы практических решений - это идею о том, что мысли и убеждения определяют эмоциональное состояние человека и следовательно его поведение. Как раз этот пример хорошо демонстрирует расхожую проблему, которая игнорируется, но обнажает изъяны множества психотерапевтических направлений - проблему обслуживания эмоционального состояния человека. То есть, несформулированный принцип психологического здоровья в таком случае таков: здоров тот, кто не испытывает эмоциональных затруднений.

Психотерапия в таком случае бросается тушить «эмоциональный пожар» пациента, не имея потребности выяснить более глубокие причины этого пожара. В случае если для тушения пожара мы будем использовать взятую в качестве примера когнитивно-поведенческую терапию, нашей задачей станет выявить так называемые дезадаптивные мысли пациента, раздувшие непосредственно сейчас этот пожар, повлиять на эти мысли и тем самым пожар потушить. Наблюдаемый эффект будет вполне очевидным - на месте только что горевшего пожара останется только зола - что неминуемо приведёт нас к выводу о практической эффективности* этого подхода.

*Коль скоро мы говорим об эффективности, нам стоит сделать различие между практической эффективностью и эффективностью, которую можно назвать психотерапевтической. Позже будет очевидно, что то, что обладает практической эффективностью - то есть неким очевидным, быстрым, снимающим боль результатом - может не быть психотерапевтически эффективным.

Предполагаю, что именно этот специфический обман и становится причиной положительного результата в многочисленных проверочных исследованиях. Однако этот наблюдаемый эффект при действительно честном взгляде на него окажется весьма симптоматическим, скорее усыпляющим и отвлекающим пациента от глубинных проблем своего существования, о которых мы, разумеется, поговорим дальше. В-целом такой эффект, как выясняется, удовлетворяет обе стороны*. Быстро-потушенный эмоциональный пожар позволяет авторам когнитивно-поведенческого подхода к психотерапии назвать его краткосрочным, что ассоциируется с возможностью в короткий период достичь состояния психологического здоровья.

*Хотя, откровенно говоря, я не наблюдал ни одного полноценно здорового человека в реальной жизни; по какой-то причине эти здоровые (выздоровевшие от того или иного расстройства или «излечившие» ту или иную проблему внутреннего психологического характера) люди существуют только в исследованиях. Не то, чтобы я не доверяю исследованиям, но здравый смысл призывает меня в большей степени полагаться на своё собственной восприятие.

Психотерапевтические направления, обслуживающие эмоциональное состояние пациента, прикрываются благородно-звучащим лозунгом о повышении качества жизни: качество жизни пациента признаётся главной ценностью. Но если качество жизни - это лишь комфортное эмоциональное* состояние, тогда в сущности речь идёт о качестве «психотерапевтического наркоза», то есть о качестве усыпления пациента от жизни. Конечно же позже мы обнаружим, что подлинное качество жизни предполагает возможность жизни в соответствии с собой, в соответствии с интересами своей личности, реализовывая и актуализируя себя (речь не идёт о достижении социального успеха).

*Важно обозначить, что эмоциональное состояние - это не тоже самое, что состояние психологическое. Психологическое состояние отражает состояние всей внутренней жизни человека, которое крайне многослойно (позже мы сможем осознать его составляющие). Эмоциональное состояние отражает лишь испытываемые на данный момент эмоции. Кроме того, часто человек эмоционально чувствует себя достаточно комфортно, тогда как психологически ощущает глубокий надлом, не доводимый до порога сознания.

Когда мы идентифицируем качество жизни только как качество эмоциональной жизни, мы совершаем таким образом преступление против человека, поскольку теперь и он сам осмысляет своё психологическое здоровье в поверхностных, плоских категориях. Он низводит всё своё многослойное, масштабное человеческое существование до двух примитивных состояний - «мне комфортно» и «мне некомфортно». Он становится в своём восприятии тем самым механизмом, у которого есть два режима, первый из которых означает нормальное функционирование, а второй - некую техническую поломку, которую требуется исправить. Рефлексируя он будет смотреться в кривое зеркало, думая, что здоров, когда в действительности болен. Очень часто именно по этой причине люди не считают себя нуждающимися в психологической помощи. Оглядывая себя, насколько это возможно в их случае, она приходят к выводу, что эмоционально чувствуют себя достаточно хорошо или недостаточно плохо для того, чтобы иметь основания обратиться к психологу*.

*Как мы видим, эмоциональная боль не должна быть главной причиной для психотерапии, главной причиной должна быть растерянность, внутренняя пустотность. В этом смысле психотерапия требуется практически каждому. Проблема в том, что хоть эта растерянность существуют для каждого, она может не вполне доводиться до порога сознания и следовательно не вполне осознаваться.

Такой плоский взгляд на психологическое здоровье приводит к тому, что за «нормальным», комфортным эмоциональным состоянием скрывается трагедия непроживаемой жизни (едва ли человека не живущего полноценно можно считать здоровым). Вы можете возразить, сказать, что трагедия непроживаемой жизни обязательно даст о себе знать на эмоциональном уровне, что как раз тот эмоциональный пожар, о котором шла речь выше и есть свидетельство этой трагедии и раз уж этот пожар потушен, значит и трагедия уже позади, значит теперь человек живёт по-настоящему. Однако, если бы это было так, нас окружали бы зрелые личности (и мы бы сами ими были), живущие свою жизнь полноценно, имеющие хоть какое-то представление о себе и реализующие непосредственно себя в полотне отведённой им жизни, расходующие отведённое им время с умом, не пытающиеся «убить время» при первой возможности, когда оставшись наедине с собой они ощущают всю пустотность своего существования. Если бы это было так, тогда люди, испытывающие депрессию, тревожные и другие виды расстройств, были бы единственными нездоровыми людьми посреди совершенно здорового общества.

Нам важно признать, хоть это и разрушает привычную логику, что не существует прямой корреляции между величиной невроза и величиной психологического нездоровья. Иными словами, психологическое нездоровье далеко не всегда пропорционально выражает себя в эмоциональном состоянии (в связи со множеством различных причин, о которых тоже пойдёт речь дальше). Мы можем иметь дело с невротиком, который более здоров, чем тот, кого невротиком не принято считать в нашем обществе (если используем сущностный, а не эмоциональный подход к определению психологического здоровья).

Даже наш взгляд на психические расстройства содержит в себе дефектное представление о психологическом здоровье, поскольку нездоровым определяется тот, кто не функционален или, если выразиться точнее, неадаптивен (то есть не приспособлен). Критерием здоровья безо всяких сомнений признаётся приспособленность к обществу, поскольку жизнь для современного человека, которому больше не нужно выживать в суровых природных условиях - это и есть жизнь в обществе (другими словами, приспособленность к обществу - это и есть на данном историческом промежутке эквивалент выживания). И хоть я не отрицаю, что человек должен (вынужден) быть приспособленным, чтобы жить (поскольку это только его личная ответственность), тем не менее, приравнивать приспособленность к психологическому здоровью по меньшей мере означает поддерживать примитивный подход к пониманию сложной человеческой природы. Скорее приспособленность может быть следствием психологического здоровья, но только не приспособленность через угнетение своей личности (что в сущностном подходе к определению психологического здоровья свидетельствует об очевидном нездоровье), а через обретение своей личности с дальнейшим поиском компромиссов между личностными и общественными потребностями. Если же мы приравниваем приспособленность к психологическому здоровью, тогда здоров тот, кто приспособлен любой ценой. Таким образом мы игнорируем глубокий внутренний кризис, который может хронически «разъедать» внутреннее пространство человека, доводя его до состояния истощения и последующей уже действительной неприспособленности.

Возможно, я глубоко заблуждаюсь и мыслю чересчур драматично, но меня не оставляет ощущение механической искусственности психотерапии, которая обеспокоена техническими инновациями настолько, что в созданной ей модели человека не остаётся самого человека. Это ощущение едва уловимо, однако оно содержится в той разнице, которую можно испытать, глядя на искусственные и живые растения. Различие можно на заметить, если не присматриваться тщательно, но чувство индустриального холода становится сложно игнорировать, оказываясь в искусственных декорациях модного офиса современной успешной организации. Живые растения - это обуза, они требуют ухода и внимания, а при помощи пластика можно создать необходимый визуальный эффект - «бросить пыль в глаза», не затрачивая лишних усилий, которые всецело отданы богу эффективности. Глупо поливать искусственные растения, однако часто психотерапия превращает живого человека в искусственную модель (исключительно для удобства), а затем «пытается её полить». Даже когда мы имеем дело с эмпатичным специалистом необходимость служить его высочеству алгоритму не позволяет психологу быть живым - он будто бы играет роль заинтересованного человека в соответствии с одобренными и рекомендованными принципами демонстрации этой заинтересованности. Боюсь, что каждый человек, быть может сам того не сознавая, ощущает всю «пластиковость» подобных отношений и это становится ещё одной причиной не обращаться к психологу. 

Я не преследую цель отпущения критических замечаний в отношении тех или иных психотерапевтических направлений (по мере наших рассуждений о сущности психологического здоровья вы сами сможете обнаружить их изъяны). Однако, я остаюсь при мнении, что основой для практической психологии должна быть именно философская система, объясняющая человека в достаточной степени, чтобы следствием этого одновременно глубокого и масштабного понимания человеческой природы стали выводы о здоровом человеке.

По какой-то причине психотерапия не согласна состоять в отношениях с философией. Возможно, по причине некоторого комплекса неполноценного, вызванного ощущением своей малозначительности. Психотерапия хочет ощущать себя полноценной, обособленной наукой, обладающей своими собственными, незаимствованными идеями. Однако, очевидно, что у неё это не выходит. В противовес не-фундаментальности теоретической базы различных психотерапевтических направлений, философия в своём исследовательском анамнезе содержит фундаментальные труды о человеке и его благе. Чего стоит только «Этика» Аристотеля, или «Этика» Бенедикта Спинозы, или труды Сенеки и других стоиков, или великолепные труды философов-экзистенциалистов - Сартра, Кьеркегора, Хайдеггера и других. Виктор Франкл, ассоциирующийся с экзистенциальной психологией, признавал, что философия всегда лежит в основе психотерапии. Его великолепные труды настолько же психологичны, насколько философичны. Больше всего, на мой взгляд, в «философской психологии» преуспел Эрих Фромм, его мышление филигранно. Несмотря на то, что Эрих Фромм был практикующим психоаналитиком, его труды очевидно стоит отнести именно к категории философских. Он не предлагает конкретных технических решений, однако результатом возникающей при анализе человеческой природы ясности становится интуитивное понимание этих решений.

Нам нужен этот понятный ориентир - образ здорового человека, пускай и не достижимый в полной мере, но достигаемый. Хоть он и стоит в конце пути, именно он задаёт направление и делает возможным само психотерапевтическое движение. Но это психотерапевтическое движение не должно служить алгоритму, не должно быть умертвено почитанием методов и техник, оно должно быть живым, изобретающим себя на ходу (и такую психотерапию искусственный интеллект заменить не может). Психотерапия должна быть разговором с человеком, а не техникой разговора. Отношения между человеком, стремящимся помочь (то есть психологом, поскольку таким человеком психолог и является), и человеком, ищущим помощи, должны быть отношениями, а не техникой отношений. Для этого сам психолог должен быть свободен от догм и предрассудков, должен быть свободен от сценарной роли психолога, от мёртвых знаний о правильном построении процесса психотерапии. Позже, опознав психологическое здоровье, мы увидим, что самого этого ориентира, подкреплённого глубоким пониманием человека (не погибшим знанием, а пониманием, добытым в ходе размышлений), достаточно для спонтанного, творческого, интуитивного переизобретения психотерапии.

Говоря о философии, как о психотерапии, мы можем вспомнить, что в действительности на протяжении многих веков существовала практическая философия, которая была альтернативой современной психотерапии. Она заключалась в беседах. Беседа - это живой разговор двух людей, устремлённых к истине. Сама атмосфера беседы в корне отличается от атмосферы механизированного (состоящего из реализации определённого алгоритма) и театрализованного (когда психолог играет роль психолога, а пациент роль пациента) действа, которым зачастую является психотерапия. Изобретение всевозможных методов психотерапии (в противовес развитию философии психологического здоровья) привело нас к убеждённости, что простого разговора недостаточно: мы верим в то, что над нами должен состояться некий ритуал. Мы верим не в себя, а в этот самый ритуал - в технологию, которую изобрели очень умные люди - люди иного порядка. Здесь важно отметить существование веры в некую технологию, в которую человеку, хронически ощущающему беспомощность перед собой, хочется или даже необходимо верить, а также тот факт, что эта технология должна быть реализована «над человеком». По причине той же беспомощности и неверия в себя, в силы своего разума человек приносит в жертву свою объектность и становится субъектом, меняет активный статус на пассивный, «ложиться на операционный стол», отказываясь от самостоятельности.

Стоит ли говорить о том, что психотерапия, наоборот, должна провоцировать в обратившемся к ней веру в свои собственные возможности, добиваться в нём состояния мыслительной пробуждённости, способствовать тому, чтобы он занимал активную позицию во всём терапевтическом процессе, эволюционировав таким образом в психолога для самого себя?

В описанном выше варианте психотерапия не сильно отличается от религиозного института. В том смысле, что мы можем обнаружить очевидную иерархию: существует некий идол - сверхчеловек, наделённый особыми способностями (автор того или иного психотерапевтического направления), существуют некие «служители церкви», лишённые своего Я и следующие спущенным сверху заповедям и существуют «прихожане», ищущие утешения, достигаемого при помощи особого ритуала, провести который могут только аккредитованные этой организацией особые люди. Любопытно, что таким образом не только пациент отчуждён от себя самого и своего разума, но и психолог в сущности тоже: его компетенции - это компетенции автомата, который способен лишь воспроизводить заученную технологию. Такой психолог чувствует себя не в безопасности, «выходя за пределы знакомой территории».

К сожалению, в рамках этой работы я не смогу уделить должного внимания личности психолога, а между тем это вопрос, имеющий огромное значение. Я лишь обозначу, что психологом может быть только мыслящий человек - мыслящий самостоятельно, верящий в силу своего мышления и реализующий её. Иначе все, что может «передать» психолог пациенту - ещё большую убеждённость в собственной - пациента - механистичности. Кроме этого (и здесь нам важно оставить в стороне мечтательность, сентиментальность и веру в чудо) только мыслящий пациент может заслужить психологическое здоровье собственными усилиями, в сущности перестав быть пациентом.

Существование большого количества всевозможных психотерапевтических направлений делает психолога тревожным. Тревога, которую он испытывает - это тревога упущения или тревога недостаточности, что в сущности одно и тоже. «Вдруг я чего-то не знаю» - это мысль, мучающая нынешнего психолога хронически. Изобилие превращается в нехватку. Если раньше психологу нужно было полагаться на себя в виду отсутствия готовых решений (а существовавшие решения не утверждались, как гарантированные) и буквально изобретать психотерапию самостоятельно, то сейчас ему необходимо потреблять психотерапевтическое знание. Вместо принципа глубины (то есть специалист тем ценнее, чем глубже он понимает человеческую природу) действует принцип ширины (то есть лучший специалист тот, который больше знает). Незнание теперь порождает профессиональное чувство вины. Сам по себе научный прогресс (речь про науку о человеке) движется по пути расширения, а не по пути уточнения: нам важно уточнять понимание человеческой природы, опираясь на уже существующие научные достижения. А психологу важно стремиться не знать как можно больше, а мыслить как можно точнее. Выбирая где учиться нынешний психолог не думает о том, чтобы понять человека, он хочет найти место, где гарантированно сможет потребить как можно больше информации обо всех существующих направлениях психотерапии. Либо выбирает учиться какому-то одному из них, вынужденный затем защищать потреблённые знания и доказывать верность именно этого подхода и неверность всех остальных. Я хочу сказать, что важно изучать человека, а не направления психотерапии.

*Каждый человек испытывает потребность в чувстве значимости и даже не столько в чувстве, сколько в осознании себя значимым. Здоровое развитие чувства значимости происходит через реализацию своего - именно своего - созидательного потенциала, тогда как патологическая форма его развития пользуется социальным признание или превосходством над другими. Психолог, нуждающийся в чувстве значимости, как и любой другой человек, может «добывать» его за счёт реализации своего уникального потенциала, в которых прежде всего важно поверить. Однако ориентированность на обладание как можно большим количеством знаний и владением как можно большим количеством техник в виду неверия в себя (мы пользуемся знаниями, как костылями, когда не умеем ходить, то есть в данном случае мыслить), которое в свою очередь провоцирует конкурентную борьбу и достижение ценности через превосходство над другими (или хотя бы равенства с другими «лучшими») ведёт к хроническому напряжению и чувству неполноценности. Другими словами, психолог должен быть ценен тем как он мыслит и тем как он живёт. Фактически, психолог должен быть философом, а не психотерапевтом, как бы странно это не звучало.

В заключении этой главы мне кажется важным обнаружить ещё одно токсичное последствие расцвета механистической психотерапии. К сожалению, под её влиянием мы стали верить, что человек нездоров по причине какой-то механической поломки внутри своего психического организма, будь то травма (как в случае со всевозможными регрессивными техниками, в том числе с использованием гипноза), или нарушение баланса неких эго-состояний (как в случае с транзактным анализом), или вытеснение влечений (как в классическом фрейдовском психоанализе). За недолгий исторический период существования психотерапии, который ведёт свой отсчёт с момента рождения теории Фрейда, мы придумали множество подобных поломок на любой вкус. Вот, что пишет Виктор Франкл: «Мне кажется, что пора пробудиться от полувекового сна, в котором грезили о механике души и технике по её исцелению, иными словами, о толковании психики на основании механики и лечении душевных проблем с позиции техницизма».

Человек нездоров просто потому, что он человек (и в этом мы убедимся в дальнейшем). Человек - это настолько сложная система, что в следствие этой сложности человек не выдерживает сам себя. Человек не справляется с собой и беспомощен перед собой - вот ключевая причина его нездоровья. А раз так, то пусть к здоровью лежит не через устранение механических поломок, а через «обуздание себя». Но обуздание, о котором идёт речь - это обуздание через понимание. Способность исследовать себя - это единственная возможность для человека решить проблему своего существования. И только человек, умеющий понимать, может быть потенциально здоров. Перефразировав известное библейское изречение можно сказать: «По пониманию вашему дано вам будет».